Главная Контакты Карта
Форум ТВ программа
17 апреля, четверг
Прогрессия. Главное Общественный прогресс Твой край, твоя планета Прогрессивный досуг Здоровье Культурный прогресс Спецвыпуск-приложение ПРОГРЕСС Спорт Слово редактора
  

Живая память

Мне повезло. Родившись за два года до начала Великой Отечественной войны, я не мог тогда осознать весь ужас свалившейся на нас кровавой и разрушительной бойни. Но голод, холод и жесточайшая разруха запомнились на всю жизнь.

Мы, дети того времени, росли в землянках и подвалах, обретая сознание под гул артиллерийской канонады и взрывы авиабомб. Наши детские игры проходили в ещё неубранных от следов войны окопах. Россыпи патронов и неразорвавшиеся снаряды были нашими игрушками, а останки погибших спокойно воспринимались как данность реального времени. Мы были настоящими детьми войны. Мы жили на этой войне, в отличие от тех, кто слышал о ней по радио, но сейчас присвоил себе этот статус.

Немцы вошли в наш посёлок Хутор-Михайловский Сумской области внезапно, как они это умели делать. И не с запада, откуда их ждали, а с севера, со стороны Брянска. Мой отец к тому времени был эвакуирован вместе с работниками сахарного завода и почти сразу попал на фронт. Мы же с матерью оказались в числе беженцев, отходивших на восток. Но немцы наступали стремительно, и вскоре мы попали в оккупацию где-то в Белгородской области.

Я смутно помню то время. Наверное, оно было самым трудным в жизни моей матери. Сейчас, роясь в лабиринтах своей детской памяти, нахожу там чаще всего полуразрушенные железнодорожные станции и полустанки, очереди за кипятком и переполненные поезда. Чаще товарные. Суматоха и неразбериха. И паническая боязнь матери меня потерять.

Помню судорожно дёргающееся окровавленное тело на железнодорожных путях и бледное лицо матери — человек попал под поезд, и она спешила увести меня от этого страшного зрелища.

Как-то мы с матерью и моей тёткой оказались одни в пустом пригородном пассажирском вагоне невесть куда идущего поезда. Топот ног по крыше вагона мы услышали внезапно. И почти сразу же увидели страшную, бандитского вида, физиономию, заглядывавшую в застеклённое окно вагона с крыши. Увидев, что кроме двух женщин с мальчишкой в салоне никого нет, верхолаз бросился в конец вагона, полный решимости ворваться к нам. Но женщины успели опередить его, добежав до двери и повиснув на ручке. Пересилить их он не смог: бандиты тоже тогда жили не сытно. И началась беготня — он по крыше к противоположной двери, а моя мать с тёткой — по вагону, каждый раз успевая заблокировать дверь. Вот тут я и натерпелся страха…

К счастью, бандит оказался слабаком. Вскоре показав нам в окно кулак, он перелез на другой вагон и был таков. Спасибо ему за первое яркое впечатление моего детства!

Дальше — больше.

Вспоминаю, как однажды зимой возница, вёзший нас с матерью на санях, неожиданно зло осадил быстро идущую лошадь: "Гранату потерял!". — И убитым голосом добавил: "Из кармана выпала…".

Граната нашлась быстро и совсем не далеко. Она попала под один из полозьев саней и, вдавленная в снег, лежала на виду. Помню запоздалый ужас в глазах матери и успокаивающий голос возницы:

— Не бойтесь, если чека на месте, граната не взорвётся.

Однажды во время войны нам с матерью улыбнулось счастье. Отец, возвращаясь после ранения в свою часть, каким-то чудом узнал наш адрес. Далеко не каждой семье выпадает такой счастливый билет в военное время. Отец пробыл с нами один день, и уже к вечеру мы провожали его по железнодорожным путям к станции. В конце остановились. Отец достал наган и выстрелил в снежный бруствер. Затем они с матерью обнялись — я до сих пор отчётливо вижу их фигуры. Потом тысячи таких фигур — маленькая женщина в объятиях солдата с вещмешком за плечами, показанных в военной хронике на фоне "Прощания славянки", станут одними из главных символов той войны.

Он уходил от нас в зимнюю стужу между двух отполированных до блеска нитей железной дороги. А мы смотрели ему вслед, пока наши глаза могли его видеть. Смотрели долго, до слёз.

Первые послевоенные годы. Голод 1947-го, холодная школа. На большой перемене нам выдают по маленькому кусочку хлеба, чуть присыпанного сахаром. Так родители и руководство заработавшего завода пытаются спасти нас от голодных обмороков.

Но постепенно жизнь налаживается. Вот и День Победы. Праздничные колонны, следующие на центральную городскую площадь, сворачивают к братским могилам, среди которых одна огромная, напоминающая курган.

Даже в детском доверчивом сознании не укладывается, как в одном месте может быть похоронено столько людей. 17 500 советских военнопленных было замучено фашистами в концлагере, созданном на территории нашего сахарного завода. Вспоминаю растерянное лицо жены, когда впервые привёл её сюда. Она мучительно пыталась представить такое количество мёртвых людей и  — не могла.

Рядом с этой огромной могилой — 30х80 метров — расположено несколько могил поменьше. Меня всегда притягивали две маленькие могилки, в которых покоятся останки двух экипажей пикирующих бомбардировщиков Пе-2, сбитых, как говорили, над железнодорожной станцией и упавших на окраине посёлка, в лесу. Там же их тогда и похоронили. Году в 48-м решением поселкового совета останки погибших экипажей были перенесены к месту основных братских захоронений. Нас, пионеров, взрослые не подпускали близко к вскрытым могилам, щадили детскую психику. Но всё же мы успели рассмотреть полуистлевшую одежду на останках лётчиков, ремни и хорошо сохранившиеся погоны.

Уже будучи взрослым и сам став лётчиком, я не потерял интереса к трагической судьбе эти двух экипажей. Из архивных данных Минобороны СССР мне удалось узнать о донесении штаба 779-го авиационного бомбардировочного полка о боевом вылете, после которого на базу не вернулись три экипажа Пе-2.

Это произошло 24 июля 1943 года, когда девятка пикирующих бомбардировщиков Пе-2 атаковала железнодорожную узловую станцию Хутор-Михайловский, где, по данным разведки, скопилось несколько эшелонов с войсками противника. Как указывалось в донесении, при выполнении бомбометания два самолёта Пе-2 столкнулись и упали в районе цели. Экипажи погибли.

Оказалось, что один из лётчиков, младший лейтенант Юрий Селянский, на выходе из атаки вовремя не заметил самолёт своего товарища, младшего лейтенанта Михаила Авдонина, и винтом своего двигателя обрубил ему шайбы хвостового оперения. Прикрывавшая "пешек" шестёрка Ла-5 наблюдала, как самолёт Селянина после столкновения перевернулся и вошел в штопор. Второй самолёт с обрезанным стабилизатором также упал и сгорел. Экипаж при этом видел двух парашютистов. Очевидцы рассказывали, что спасшихся лётчиков застрелили полицаи.

Самому старшему из этих ребят, стрелку-радисту Александру Баранову, было 24. Лётчикам — по 20. Ну разве можно было после всего этого не стать лётчиком?

"Дети войны", — со вздохом произносили взрослые, оглядывая наши тщедушные фигурки. Но мы быстро взрослели, и уже в четвёртом классе определились с выбором профессии. Конечно же, все мои одноклассники твёрдо решили стать военными лётчиками. Чему в немалой степени способствовал тогда приезд к нам, в рабочий посёлок, нашего земляка — прославленного советского асса, трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба.

Однако жизнь распорядилась иначе. Только одному мне улыбнулось счастье осуществить мечту своего детства — окончив военное лётное училище, я стал-таки лётчиком. Тем не менее верны нашим детским идеалам остались ещё два моих одноклассника. Женя Медведенко, капитан второго ранга, командир атомной подводной лодки, служил на Северном флоте. Коля Кобец, подполковник морской пехоты, закончил службу преподавателем военного училища. Мы были патриотами своей Родины и считали защиту Отечества священным долгом каждого. Мы вместе с нашими отцами были победителями.

Сейчас, когда время стирает из памяти людей величайшую трагедию человечества, а наше легкомысленное отношение к истории порождает преступную терпимость к зарождению нового фашизма на Украине и в Прибалтике, нам всем необходимо не только помнить своё прошлое, но и методично и настойчиво вкладывать его в умы и сознание подрастающего поколения.

Помню, мне было уже за пятьдесят, когда в очередной свой приезд на родину, выпив с отцом за встречу, я сидел с ним в заросшем городском парке и говорил о жизни.

— А ведь ты до сих пор не знаешь, что во время войны спас мне жизнь, — неожиданно промолвил отец. Я вопросительно посмотрел на него: в то время мне было от силы лет пять.

— Было это в 45-м под Кюстрином в Германии, — продолжил он. — Немцы тогда на нашем участке предприняли мощное контрнаступление, и во многих местах мы начали отходить. Случилось так, что мы с напарником двигались редким перелеском, когда заметили двух немцев. Тот, который находился ближе ко мне, повёл дулом "шмайсера", но не выстрелил. Возможно, растерялся и не успел, а может быть, рассчитывал на мирный исход встречи: в конце войны это не редко случалось. Я же автоматически дёрнул спусковой крючок своего ППШ. До сих пор отчётливо помню, как взвился немец вокруг сосны, роняя автомат. И я почти сразу почувствовал: ноги захлестнула горячая волна. "Почему не поддержал напарник?" — мелькнула мысль, когда я со всего размаха грохнулся о землю. — Ведь он видел немцев и должен был стрелять!" Чувствую, ноги становятся ватными. Сунул руку в сапог — полно крови. Во второй — то же. И здесь слышу гортанный говор — приближаются немцы. Рука сама потянулась к пистолету: "Вот и конец, — подумал, — сейчас они отыграются! Так лучше уж самому!". Отвёл предохранитель: "Как всё быстро и скверно закончилось!" — мысли судорожно опережали друг друга.

И здесь я вспомнил тебя с мамой. Я не мог вас не вспомнить! Ты смотрел на меня таким беспомощным и растерянным взглядом, что я невольно опустил руку: "Как же ты останешься один, без меня?" — только и успел я подумать и потерял сознание. Ну, а дальше просто повезло. На меня вовремя набрели наши санитары и не дали умереть от потери крови. Затем уже в госпитале, когда собирались ампутировать ноги, за меня вступилась женщина-хирург. Выходили, сохранили ноги. Вот так и остался жив. И на своих ногах. А не вспомнил бы тебя — и не сидели бы мы сейчас вместе на этой скамейке. Вот как бывает. А почему не стрелял мой напарник и жив ли он — не знаю до сих пор, — закончил своё неожиданное воспоминание отец.

Я всегда с большим вниманием смотрю кинохронику о Великой Отечественной войне. Есть в ней кадры, занимающие особое место в моей памяти. Их я всегда жду с каким-то тревожным внутренним напряжением.

Зима сорок второго, Сталинград. На тёмном закопчённом снегу между городских руин — фигурки наших атакующих солдат. Надсадный вой падающих мин, взрывы и свист осколков, треск автоматных очередей, винтовочные выстрелы — всё слилось в безумной какофонии этой страшной бойни. И вдруг — беззвучный фон эфира и почти крупным планом — яркий проём входной двери разрушенного дома. И в этом проёме — солдат, медленно оседающий, только что убитый у меня на глазах.

Эти трудно постижимые кадры преследуют меня всю жизнь. Каждый год я с патологическим интересом жду их. И каждый раз стараюсь, но не могу продлить то мгновение, когда солдат, появившийся на экране, — ещё живой. Продлить хотя бы на миг…

«Прогресс Приморья», № 15 (278) от 17.04.2014 г.

Анатолий Бортник

 
АТЭС
Опрос:
В каком состоянии, по-вашему, находится машиностроение Приморского края?
Допускается выбрать 2 варианта одновременно